Запоздалый комментарий к 5 марта 1953года.

  я расскажу историю, которая приключилась с нашей семьей из- за меня. Видимо, была зима 51. Я эту зиму помню как ужасно темную и мрачную. Мама потеряла свою режиссерскую работу в ТЮЗе после нескольких доносов . Кто конкретно доносил, не помню никого, кроме одного актера, кстати, еврея. Квартиру которую папа получил от филиала Академии Жуковского, мы делили пополам с папиным сослуживцем и другом - математиком А.Д. Мышкисом. А мама очень дружила с его женой Катей. Мышкисы все время куда- то уезжали. И за их тремя детьми присматривала нянька, ну и моя мама, конечно . Нянька была бывший карабельный кок. Такой натуре порадовался бы Домье. Или Люсьен Фрейд. Сортир у нас был, естественно, общий. А я с детства не мыслила поход в сортир без газеты. Т.е. у всех были , как известно, газеты вместо туалетной бумаги, но мне нужны были большие куски, а не квадратики— чтоб почитать. И однажды в наши двери влетела , пылающая праведным гневом нянька Мышкисов: - Видали, что творится?!- она распахнула дверь сортира, он был прямо против наших дверей. в матерчатом мешочке расположился большой кусок газеты с портретом Сталина. - Я буду сигнализировать! -Помню бледные лица родителей. Папе удалось её уломать как-то, мол, девочка же, не понимает... А мне было уже 11, вполне могла бы и отвечать перед законом, а уж родителям..Обошлось.

.
А вот и работа Люсьенна Фрейда, которая вдруг попалась в ФБ. Я удивилась- один к одному - она!  У истории есть финал. Через лет десять , посещая наш зоопарк, я зашла в обезьянник. Это был отдельный домик . В тусклом освещении  , в духоте, за решеткой  резвились мартышки с обычными для них шалостями и непристойностями. Смотреть можно было только на расстоянии от клетки. Перед ней было пустое пространство. Немалое число любителей толпилось у самой двери.  В пустом пространстве стоял стул смотрителя. На нем прямо у самой клетки, спиной к ней, сидела квадратная женщина . Сидела, плотно сжав губы, безучастная ко всему. Это была та самая нянька. Та, кто могла одним доносом разрушить жизнь не только мою , но и всей нашей семьи. Но этого, к счастью , не сделала.

Дядя Женя.

 Два поста, расположенных ниже, посвящены выходу книжки моего дяди Е.Б. Этингофа  "Что помню о войне", которую подготовила его дочь- моя кузина О.Е. Этингоф. Книга вышла  к его столетию.

(no subject)

Евгений Борисович Этингоф родился в 1920 г. в Тифлисе, с 1929 г. жил в Москве. В 1938 г. поступил в Московский энергетический институт. В 1942 г. после 4-го курса добровольцем вступил в Красную армию, служил на Северо-Западном, 2-м Украинском и 1-м Дальневосточном фронтах. Участвовал в битве за Днепр, в наступлении Советских войск на Правобережной Украине, в Маньчжурской операции и других сражениях.

В 1945 г. тяжело ранен, инвалид Отечественной войны.

На страницах воспоминаний он последовательно студент, парашютист-десантник, стрелок-автоматчик, связист, рядовой, исполняющий обязанности командира взвода связи, курсант танкового училища, командир танкового взвода, больной (раненый) в госпитале.

После войны окончил филологический факультет МГУ.

С 1945 г. пишет о науке и ученых, сотни публикаций в журналах и газетах, научно-популярные книги, книги для детей под псевдонимом Е. Борисов, большей частью в соавторстве с И. Пятновой. Член Союза журналистов Москвы с 1957 г.

Одновременно работал редактором и издателем с 1947 г. В частности, был ответственным секретарем журнала «Знание-сила» и более 40 лет посвятил издательству «Знание», в том числе выполнял там

С 1965 по 1997 гг. – ответственный редактор международного ежегодника «Наука и человечество», в котором участвовали крупнейшие ученые С 1965 по 1997 гг. – ответственный редактор международного ежегодника «Наука и человечество», в котором участвовали крупнейшие ученые всего мира; у ежегодника были дочерние издания на иностранных языках в ряде стран; в последние годы ежегодник выходил под эгидой ЮНЕСКО.

Ответственный редактор и составитель созданных им международного ежегодника «Будущее науки» (1966-1990), ежегодного справочника «Наука сегодня» (1973-1989), многотомника «Исторический лексикон» (1996-2009).

Скончался в 2014 г.


вот и биография дяди Жени. Вся его жизнь, которую он прожил так достойно.

Дядя Женя

-А помнишь, что Жека сказал? Помнишь, как он потом хохотал? Знаешь, Машута, наш Жека большой хохотун- мама и бабуля часто говорили о мамином брате Жене, который был на фронте. Шел 44 год, наша семья вернулась из эвакуации в свои две комнаты в большой коммунальной квартире. Папа стал жить у своих родителей, у него там была отдельная комната, он мог заниматься наукой . Жеку вспоминали  почти каждый день. Но  вдруг умолкали. И бабуля произносила со слезами- Как он там, наш мальчик! -Мне было почти пять лет и я не помнила дядю Женю. Потому что он ушел на фронт, когда мне было два года. Но зато я знала, какой он замечательный и обожала его фотографии. Особенно, те, где он тонкий, словно точенный смуглый подросток, просто восточный принц. И я знала, что когда родилась, именно он  вставал ночью меня перепелинать. И помогал купать. Мне так нравилось это кавказское сокращение имени- Жека! Ведь бабушка , мама и он переехали в Москву из Тифлиса в конце двадцатых . Да, они называли Тбилиси старым именем, потомучто бабушкина семья жила в этом городе с первой половины 19века. В дяде и в маме была та легкость и  веселое дружелюбие, которое потом нам полюбились в лучших грузинских фильмах.  Мама рассказывала, с каким трудом они оба приживались в Москве. Москвичи им казались грубыми и тяжелыми людьми. А потом началась война и дядя Женя ушел на фронт
И вдруг случилось чудо! В 44 году  дядю и его товарища командировали в Москву приобрести книги для танкового училища, куда его недавно перевели с фронта и где его  обучали на командира танка. Какое это было счастье для нас всех! В квартире на неделю поселились двое  веселых и  энергичных молодых людей. Дядя, конечно, был лучше, но второй, Петя, был Героем Советского Союза! Я, ребенок военного, времени, не могла оторвать глаз от золотой звездочки.
Но вот, книги для училищной библиотеки были собраны, благодаря знакомствам с писателями. И наши герои приобрели новенький, еще пахнувший деревом ящик, куда их упаковали. И ранним утром положили ящик на салазки, поскольку была зима. Надели свои шинели и вещмешки и стали прощаться. Так я дядю Жеку, еще не раненного, и запомнила. В серой курсантской шинели он мне казался ослепительно красивым.
А второе ярчайшее воспоминание связано с дядиным появлением на даче в Челюскинцах , под Москвой . Я уже знала, что дядя Женя ранен, и в госпитале, где- то недалеко от Москвы. Мы каждое лето жили на дедовой половине дачи. Дом стоял посредине участка и к нему вела тропинка от калитки до веранды. Всегда было видно входящего. Заскрипела калитка и в ней показался высокий человек в шинели, с  сильно, на пол- лица, забинтованной головой. Бабуля закричала , мама бросилась по тропинке к нему. Так наш Жека вернулся с войны. Но ведь живой!
И началась наша общая жизнь. Дядя лечил раны : поврежденный нос  и щеку и, конечно, глаз.  Глаз, после ранения, потерял зрение. Он поступил на филфак Университета, подрабатывал , с упорством стараясь встроится в мирную жизнь. Мы с ним подружились. Он приводил меня вечером из детского сада. На Арбате был кинотеатр научно- популярного фильма. Мы часто заходили туда на часок. Его привлекала популяризация науки. По дороге он еще заходил в книжные магазины. А тогда многие витрины отгораживали такими перилами на высоте, примерно, метра. Вот на  какие-то из них он меня однажды и усадил, собираясь войти в магазин.  Я откинулась к витрине и ее продавила. Страшно испугалась, но дядя меня подхватил и мы тихо смылись. Зато в другой раз он привел меня в  тот кинотеатр и мы посмотрели Диснеевского Бэмби!
Но самыми счастливыми были для меня были утра, когда перед выходом из дома, дядя брился. Он брился  опсной бритвой , а других тогда не было, с любовью к процессу, очень тщательно. Напевал. А я смотрела с восторгом, и это и была для меня настоящая мирная жизнь, её покой и счастье.

Про джинсы

К тому времени, когда мы, студенты Латышской Академии художеств узнали про джинсы, в 62-63 году, джинсов не было ни у кого. Как- то на практике мы посмотрели в маленьком кинотеатре того городка- деревни, куда нас привезла Академия на два месяца, Великолепную семёрку, и сразу и надолго заболели мечтой их непременно заполучить. Почему- то кино посмотрели одни девочки, и я заметила, что все мы, выходящие после сеанса, направляляясь к общежитию- школе, где нас разместили, шли походкой Юла Бриннера. Да, в лёгких прибалтийских июньских сумерках шли задумчивые девочки, пружинистой раскачивающейся походкой героев - ковбоев. Мы все в них влюбились, в этих героев. И джинсы придавали им особое очарование. Америка и американцы были , вообще, частью народного сознания латышей,граждан Советской Латвии, ведь у многих там жили родственники, убежавшие от Советской власти в конце войны, а Унесённые ветром считались чуть ли не романом о них, латышах. Тогда я его и прочла, по-латышски, так что и мне он казался латышской книгой:)
Купить что- то напоминающее джинсы, было невозможно, и умеющие перешивали просто штаны, чтобы хоть как- то было похоже. Потом появились польские серые грубые штаны с кокеткой и заклепками, чуть попозже-- ужасные индийские, похожие больше на нижнее бельё, но зато с какими- то висюльками-люверсами и так далее. Видимо, дамы- закупщицы импортной одежды для СССР из министерства торговли считали, что это и так слишком хорошо для советского человека.
Вскоре появились джинсы и джинсовые костюмы из посылок родственников из Америки, потом из Израиля . Избранники гордо их носили, им все завидовали.
Меня это все не касалось. Родственников заграницей у меня не было. Купить посылочные я не могла. Все помнят , сколько они стоили. Я жила , в основном, в пятнадцатиметровой комнате- мастерской в Старой Риге, с крошечным сортиром и умывальником в каморке на лестнице,на деньги от частных учеников. Много работала и принимала там гостей. Иногда приходила домой, повидать всех, пообедать и помыться по- настоящему. Я ещё не знала, что это проходит, пожалуй, самое плодотворное время в моей жизни. Хотя и понимала, как мне повезло, что у меня есть мастерская.
А мечта о настоящих джинсах стала просто частью моей жизни. Я заметила, человек, одетый в них, автоматически приобретал в моих глазах дополнительное привлекательность! Упрекая себя за эту страсть, я говорила себе, вот, люди мечтали о бархатных камзолах, о золоте кружев(с), а я мечтаю
о жестких штанах из ткани деним, простроченных оранжевой ниткой, да еще с металлическими заклепками. Но ничего поделать с собой не могла, они мне снились!
Джинсы джинсам рознь, в Риге были известны три фирмы, выпускавших эти сокровища- Lee, Wrangler и Levis. Мне больше всего хотелось Levis- казалось, что в них есть строгость и элегантность настоящей вещи.
И вот однажды, моя самая близкая тогда подруга Света принесла в мастерскую и с торжеством положила на резной дубовый журнальный стол, который мне удалось заполучить в Старой Риге, джинсы Levis. Как раз моего размера. Я взглянула на них и сильно разочаровалась. Почти новые, они были полосатыми в районе бёдер, светлые вытертые полосы поперёк бёдра, от постоянного сиденья в них. Выяснилось, что это штаны брата Светкиной сослуживицы, я была с ним знакома, у него был церебральный паралич. Он хотел их выбросить, но сослуживица сказала- Нет , уж! Не дам!кто- нибудь ещё поносит и будет счастлив.
Светка немножко их перешила, она это умела, в отличие от меня, у неё мама работала на швейной фабрике. И убедила меня, что полосы затруться от стирок очень скоро. Так и вышло , и я-таки была счастлива!
В семьдесят девятом году моя Света бросила свою работу рядовым инженером , надоела бессмысленность их КБ, и уехала работать сначала смотрителем в музейчике в Старой Ладоге, а потом и экскурсоводом при музее. Не помню, как она попала туда и влюбилась в это место. А потом я приехала к ней в гости зимой и насладилась всеми зимними удовольствиями: снегом, валенками, баней и запеченным в печке бараньим боком, запиваемым водкой. Этот пир был в малюсенькой избушке, которую занимал искусствовед из Ленинграда, занимавшийся фресками из церквей Старой Ладоги. К Светке, а музей ей выделил комнату в заброшенном , но ещё крепком доме,часто заходили в гости художники из дома творчества на противоположном берегу Волхова, она ведь и сама стала, ещё в Риге, писать и рисовать, а я ей помогала войти в наше непростое занятие, у неё получалось талантливо. И вот один из таких гостей, совсем простецкий парень, воскликнул, поглядев на мои штаны: - Ого! Да на тебе Левис! Ты знаешь, что ты можешь в них идти куда хочешь- хоть в гости, хоть в театр! Не знаю, как Светка, а я испытала в эту минуту большой душевный подъем:)
Прошло ещё года полтора и джинсы устали. На заднице стали появляться и шириться дыры. Надо было с ними прощаться. Но их приключение продолжилось ещё на год. Светке пришла в голову гениальная мысль. У её племянников была масса выброшенных изношенных джинсов Lee из израильских посылок, из которых она выбрала подходящую заднюю часть и пристрочила к моим Levis. Теперь многие, и не один раз удивлялись ,
какой же фирмы джинсы на мне надеты?!
Когда и этот джинсовый гибрид закончил свою жизнь, я почему- то мрачно напророчествовала, что настоящие новые джинсы мне положат, видимо, на мой гроб.
Но случилось не так. В Израиле я так и не сумела найти сколько- нибудь подходящие джинсы, хотя пыталась, и с этим смирилась. В 1999 году здесь же в Иерусалиме, умерла моя подруга Света, светлая ей память.
На моё семидесятилетие, в 2010 году моя другая, очень близкая подруга Мирка, Мириам, прислала мне из Бостона замечательные джинсы. Она и её муж, Ехиэль, Хилька- люди, которым я обязана тем, что ещё жива. Они, мои ещё рижские друзья, помогли мне в Бостоне вылечиться от рака.
А Миры не стало через год, в 2011 году. Она, как и Света умерла от опухоли в голове. Обе эти смерти для меня большое горе. Они были очень непохожи, но они были теми редкими людьми, дружба с которыми приносила радость и свет в мою жизнь.
И почему так получилось, что две, такие дорогие для меня человеческие жизни, переплелись с моей маниакальной мечтой о ничтожной тряпке, мне не ведомо.

(no subject)

С Новым годом, дорогие обитатели ЖЖ и ФБ! Как хочется, чтоб он, девятнадцатый, был к нам, землянам, добр, чтобы угрожающие прогнозы, которые сыплются со всех сторон, остались только на бумаге и в инете. Когда долго живёшь, замечаешь, что земной шар с его человеческим населением то поворачивается к свету, и люди массово хотят жить дружно и нормально, растить детей и радоваться жизни. То приходит тьма, рождаются диктаторы, за которыми страны, полные безумцев, охваченных злобой и ненавистью к остальному миру. Стремящиеся как можно скорее превратить себя и остальной мир и даже своих детей в дымящийся кровавый фарш войны. К горькому сожалению , их мечты часто сбываются.
Почему это так, я не знаю. Мы же не знаем, почему киты вдруг целым коллективом выбрасываются на сушу, а лемминги, наоборот, топятся.
Так пусть же, наконец, придёт светлая фаза жизни человечества и начнётся этим, 2019 годом!

(no subject)

Сегодня второе августа. Как насчёт построить планов на лето? Второго июня я с размаху впилилась правой ногой в ящичек для овощей на полу в кухне. Вот и все, что можно сообщить о моих планах на лето.
Результат полёта можно узнать в моей хронике. Ничего, правая нога уже норовит ходить , хоть и хроменькая , но без палки. Правая рука тоже расширила диапазон достижения левой стороны тела,правда, бывает больно. Спасибо государству, моя минимальная страховка обеспечивает визиты физиотерапевта два раза в неделю и приход няньки- помощницы по девять часов в неделю.
С удивлением обнаружила, что отношусь к этому всему , как к приключению.
Надо объяснить. Я родилась наблюдателем. Мама меня так и называла:- эх, ты, наш наблюдатель..- Особенно после позорного случая в детстве, когда я училась в первом классе. Сестра недавно родилась, и мама с коляской зашла за мной в школу. По дороге домой был молочный магазин. Я с коляской осталась в углу у входа, а мама встала в очередь. Из угла было интересно разглядывать плотно стоящих людей. В магазин зашли какие- то взрослые ребята,один из них подошёл к очереди и, ближе всех, к маме. Я увидела, как он достаёт кошелёк из маминой сумки. Пока я размышляла, кажется мне это или нет, парень исчез. Видимо, деньги на молоко были у мамы в руках, потому что она купила все и подошла к нам. Я, в смущении пролепетала, что мне показалось, что у неё утащили кошелёк. Так оно и было. Не помню, как насчёт карточек,их тоже украли? Мама долго не могла забыть этого случая. Я ужасно стыдилась.
И не могла объяснить, что боялась,вдруг мне это кажется.
Жизнь,потом, конечно, заставила действовать и решать. Особенно, когда мы с мамой очутились одни в Израиле. И решать незамедлительно,а кто вместо меня?
Но , оказывается, я осталась прежней.
С той секунды, когда я с грохотом врезалась в узком промежутке на кухне в стенку и в пол, кто- то внутри с интересом наблюдал, а что дальше? И адская боль этому совершенно не мешала.
Сказать честно,я почти не помню неделю в больнице, после операции на шейке бедра. Помню только, что соседка по палате несколько ночей непрерывно, как стихи, произносила венгерские слова, где иногда звучали и ивритские. Это были слова её детства, она была из детей Катастрофы, из Венгрии. Это кончалось под утро. Помню, что орала от боли, когда утром сажали в кресло, у нас сажают всегда, даже если человек вообще без сознания. Звонила в звонок, чтобы кто- нибудь пришёл и вытащил меня наверх, к подушке, поскольку я сползала к концу кровати из-за поднятого подголовника. Или принёс горшок. Вообще, дороговизна и качество кроватей непрерывно растёт у нас в больницах. Но матрасы остаются прежними. "Со времён Британского мандата"- как говорят обычно у нас в Израиле об устаревшем. В ортопедическом отделении это особенно грустно.
Было чувство благодарности за то, что санитары ночью все- таки приходят. А тот, кто внутри меня наблюдал, всячески подзуживал, сумею ли пройти от кровати в сортир за дверью палаты, опираясь на козлик. И какая была радость, что уже могу.
А ещё я впервые познакомилась с эфиопами. Они, как оказалось, массово учатся на санитаров и , в большой степени,заменили арабов. Я с ними никогда не сталкивалась, лживя в Израиле уже двадцать пять лет. Мягкие, дружелюбные, весёлые, с ними легко устанавливался контакт. Это здорово скрашивало тяжелую первую неделю.
Трехнедельное пребывание в больнице- реабилитации принесло ещё кучу впечатлений, на удивление хороших.
Потому, что я не из тех, кто истерически пытается заставить себя и других видеть окружающее в розовом свете. Для сохранения собственного душевного покоя, полагаю.
Отделение мне сразу понравилось. Широкий коридор , по бокам палаты с примыкающими сортирами, симпатичная палата, место у окна, за окном деревья. Понравилось, что пришедшие принимать меня дежурный врач и сестры, представились по имени. Посредине коридора большая гостиная, трапезная, общественная комната- или как её ещё назвать. Там я со своим планшетом потом и проводила большую часть времени. Напротив гостиной медицинский пост с сёстрами, за ним , в глубине, конторские помещения и комната врачей.
Самое замечательное, что в каждом конце коридора было по чудесному садику. С поливом, а время уже было самое жаркое. Особенно один садик поражал, прекрасно распланированный с интересными кустами и деревьями. Четыре дерева относились к неизвестной мне породе- с карминно-рубиновыми листьями и рубиновыми же плодами. Маленькие, блестящие, кисло-сладкие на вкус, они казались мне черешней. Асфальтовая дорожка под деревьями была вся в этих ягодах. И лужайка с зеленой травой. Не живущий в Израиле не поймёт, что такое зелёная трава в середине июня, в жару. И, странным образом,цвет этой травы даже беспокоил- он не вязался ни с листьями на зелёных деревьях ни кусками земли, ни с небом.
Центром жизни отделения были трехразовые трапезы. Тогда, перед привезёнными с кухни железными тяжелыми шкафами на колесиках выстраивались все санитары, как в ресторане. Кто- то доставал подносы из шкафов, кто- то подавал на каждый стол. А кто- то развозил питье на маленьком столике по гостиной.
В отделении царил образцовый порядок, все время убирали,купали, возили коляски, засорённые сортиры чистились. Очевидно, это была заслуга главной сестры отделения, чьё, почему- то , французское ,
имя произносилось с большим пиететом. Я говорю- почему- то французское, потому, что тётка была наша, из "русских" . Высокая, монументальная, с быстрыми и внимательным глазами, скорее дама, чем тётка, она держала персонал в ежовых рукавицах. По крайней мере, так мне сказал молодой ночной санитар, тоже из наших.
Из гостиной можно было выйти на громадный балкон. Вот где широченный пейзаж не радовал. Ни длинный - предлинный овраг с идущими поверху бело- жёлтыми домами и чахлые сосны по его склонам, ни само небо- ничто не выбивалось из унылой сероватой гаммы бесконечного пустынного зноя. За все годы в Иерусалиме я не видела такого удручающего пейзажа!Только вечером наступал час преображения тоскливого вида в таинственный, благодаря мерцающим огням.
Зато внутри отделения мой наблюдатель ликовал. Пациенты этого, фактически дома престарелых, дремлющие в креслах- каталках, слитые с ними так, что казались сидящими птицами, а немного расходящиеся в стороны колеса колясок- опущенными крыльями. Их родственники, приходящие навестить. Просто весь Израиль, как он есть. Не слишком яркие наши репатрианты с их нервными озабоченными лицами, торжественно- нарядные восточные евреи, сплошь религиозные. Тоже, но иначе, нарядные родственники арабских пациентов. Гротескно- карикатурные, словно со страниц антисемитских изданий, долговязые внуки крошечной бабушки- ашкеназы из наших многочисленных ультра-религиозных сект.
За все три недели не случилось ни одного скандала или склоки.
Санитары- здесь они называются " цевет" - команда, состояли из женщин и мужчин. Мужчины- арабы, но и евреи, женщины- почти все, кроме одной арабки, эфиопки. И все поражали своей контактностью и дружелюбием. Эфиопки вносили присущее им, как я убедилась ещё в больнице, душевное тепло и личное отношение. На одной из фоток, которые, надеюсь,помещу, эфиопка. Её звали Бертукан, все, конечно, её звали Берта. Правда, фотка плоховатая совсем.
Невысокая, кругленькая, быстрая и неутомимая. Похожа на коричневый орешек- фундук.
Посреди дня или утром, после завтрака,каждого забирали на физиотерапию или трудотерапию. Трудотерапия- это когда тебя учат надевать штаны, имея одну здоровую ногу, например. А в моем случае, одну здоровую половину- левую. Правая, как известно, сломалась. А физиотерапия даже захватывала- ну-ка , попробуй пройти из конца в конец огромного зала, опираясь на козлик, алихон, на иврите, то- есть ходилку. Попробуй вытянуть руку, словно приросшую к телу!
Собственно, из- за этих двух занятий я решила согласиться на реабилитацию после больницы. И не пожалела, глядя, как серьёзные девушки- физиотерапевты ставят на ноги уж совсем неходячих стариков.
Большую часть дня я проводила в нашей трапезной- гостевой. Читала в планшете и трепалась с соседкой по столу, сидя так, что было видно всю комнату.
Соседку звали Валерия. Сразу было видно, что она очень больна. Её привозили и увозили в палату из из гостиной в кресле- каталке с высокой, надстроенной спинкой, когда она просила. Но она была настолько полна жизни! Ей все было интересно, я травила ей свои байки, она рассказывала о себе. Как оказалось, была потомственным танковым инженером из Сибири. Мать четырёх детей,которых сама вырастила, что просто был подвиг у нас в СССР. До работы и после бегала бегом, чтобы все успеть . Трое детей остались там, а она с младшим здесь.Младший служит охранником у очень важного правительственного чиновника. Он все время к ней приходил. Возил мать каждую неделю в главную больницу на обследование. Довольно- таки неулыбчивый парень и очень напряженный.
В Шабат приходили волонтеры, пели,плясали для нескольких стариков, которые дремали в своих креслах- каталках, не уходя в палаты. Не то Валерия! Она танцевала руками и всей верхней половиной тела, искренне наслаждаясь и радуясь. Говорила, что была у себя, в сибирском танковом КБ, в самодеятельности.
Я старалась рассказать ей как можно больше интересного, она с благодарностью слушала. Расспрашивала её после поездок в больницу, что нового. Она уклонялась от ответа, говорила, что не вникает, все знает и понимает сын. Ну и не удивительно, она совсем не знала иврита.
Вообще, в больнице привыкаешь, что у всех беда, большая или меньшая. Авось, врачи помогут.
Когда пришло время прощаться , я уходила домой, обменялись телефонами. Сначала она звонила мне каждый день, потом через день, я звонила ей сама, спрашивала, как дела. Вроде как, они улучшались. Её уже стали водить на физиотерапию, что было большим прогрессом.
А потом она замолчала. Я, занятая собственным самоусовершенствованием и преодолением, не заметила. Когда заметила, в тревоге позвонила.
Мне ответил телефонный голос: телефон не подключён, позвоните ещё раз, попозже. И попозже и потом отвечал все тот же голос.

Прекрасный занавес, называемый жизнью, вместе с её наблюдателем, сдвинулся и пошёл в сторону, открывая истинную суть вещей.

"...что высокое небохранилище, раздвижной и прижизненный дом".